18+
Рядовой Николай Штыров не был профессиональным военным, всю жизнь он плотничал. Тем не менее, он пошел на фронт и сражался за свободу будущих поколений. Герой пал на поле брани, и все, что осталось у родственников бойца — это память. Воспоминаниями поделился внук бойца Николая Штырова.
Этот материал создан в рамках проекта Daily Storm и АНО «Женский фронт». Мы рассказываем про участников боевых действий и простых людей, которые застали ужасы войны. Историями, воспоминаниями и размышлениями о подвигах делятся потомки героев. Прочитать другие материалы можно здесь.
«Я часто общаюсь со своим дедом. С самого раннего детства он казался мне таким значительным, умудренным суровым жизненным опытом, серьезным и основательным. Еще бы, ведь у него четверо детей, и он воевал на фронте. А еще взгляд у него всегда был открытый и располагающий к долгому разговору. Поэтому, когда у меня возникали трудности, я нередко советовался с дедом, спрашивал его, как бы он поступил на моем месте. Дед был для меня моральным ориентиром.
Мой дед погиб 1 марта 1942 года под Смоленском. Моей маме было тогда шесть месяцев, и она видела его также, как и я — только на большой фотографии, которая в потертой помпезной раме висела в бабушкиной комнате. Именно там он был таким основательным: слегка отретушированный, в старомодном пиджаке, светлой рубашке и галстуке с огромным узлом четкой треугольной формы.
Именно с нее дед смотрел на меня своим открытым взглядом, стараясь приободрить в трудные минуты. Это было единственное фото рядового Штырова Николая Даниловича, моего деда, умершего от ран в прифронтовом госпитале. И было еще извещение, то, что нарекли в народе «похоронкой», где полуистлевшие чернильные буквы слагались в слова со стандартной формулировкой, что ваш сын (муж) красноармеец Штыров, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, получил ранение в бою за нашу социалистическую Родину и скончался от ран.
Шли годы… Не стало бабушки, поумирали все знакомые ветераны, у меня самого появилась семья и дети, и лишь дед оставался все тем же – серьезным солидным мужчиной с честным лицом простого рабочего. Я как-то никогда не задумывался о его возрасте. В семейных разговорах дед всегда был дедом — зрелым основателем семьи моих родственников. И вот, однажды, не знаю почему, у меня появился вопрос: а сколько ему было, когда он погиб? Я посчитал и поразился — ему было всего двадцать шесть лет. Бог ты мой, да я ведь давно его старше…
Этот зрелый, мудрый мужчина был, по сути, молодым парнем. Я не знаю о нем ничего. Как он воевал… Был ли бесшабашно отважным или с деревенской осмотрительностью ладил свою тяжелую смертельную работу. Удалось ли ему сделать хоть один выстрел, уничтожить хоть одного врага. Ведь он не был военным — он был плотником.
Как он был ранен? Пулей, когда во весь свой рост поднялся в штыковую атаку, или шальным осколком, когда, прикрывшись от пурги, хлебал из котелка смерзшую баланду? Может быть, стремясь преодолеть животный ужас, он озверело кричал: «за Родину! За Сталина!», а может, тихо молился и прижимал к груди иконку Спасительницы, что втихаря дала ему мать?
Но я знаю одно. По нынешним меркам, мой дед герой. Он не прятался за чужими спинами, когда в наш общий дом пришла беда. Не прикрывался беременной женой и малолетними детьми, не выбивал себе бронь. Он собрал котомку и пошел на фронт. На верную погибель, если он плохо видел и не умел стрелять. Но он пошел, чтобы своей жизнью, как той маленькой песчинкой, что миллионами падают на чашу исторических весов, защитить свою семью, свой дом, свою Родину. Прикрыть собой от черной нечисти, которая, закатав рукава, с педантичной баварской расчетливостью накатывала с запада на Москву, оставляя на пепелищах сожженных деревень следы своих кованых сапог.
И его песчинка, присоединившись к таким же восьми с половиной миллионам, перевесила эту чашу в нашу сторону. Ему наверняка было страшно. Зябкими зимними ночами он долго не мог уснуть, прислушиваясь к гулким уханьям снарядов и беспокоящим чужие позиции трассирующим пулеметным очередям. В те минуты он тосковал по молодой жене, которая потом до самой смерти осталась одинокой, и по маленьким ребятишкам.
Наверное, доставал черно-белую карточку моей молодой тогда бабушки, и, пододвинув поближе лампу-коптилку из стреляной сорокапятимиллиметровой гильзы, долго смотрел на родное лицо в отблесках мерцающего огонька. А перед тем, как убрать дорогой сердцу кусочек картона в карман гимнастерки, гладил потрескавшимися пальцами жену по щеке. Жалел о том, что не может увидеть родившихся уже после его отъезда на фронт двух дочек-близняшек, одна из которых, мамина сестричка, вскоре умрет.
Чтобы успокоить смятение в душе, он выходил из землянки на морозный воздух. Запахнув воротник потертой от ползания по родной земелюшке шинельки, дед молча сидел в темноте, уткнувшись лбом в заиндевевший бруствер, и лишь тусклые всполохи редких сигнальных ракет освещали его уставшее лицо.
Наверное, у него болела спина, и были застужены ноги, нарывал сорванный ноготь и тер от ремня чирей на шее, и было еще много чего, наверное, в его недолгой окопной жизни. Он коченел в сырых окопах, он неделями не мылся, он кормил собой вшей, он стирал руки в кровь, откидывая кубометры мерзлой земли, он прокопал километры траншей. Он видел смерть своих друзей и командиров. Он пил наркомовский спирт за нашу победу. А еще он грустил, когда полковой почтальон говорил, что для него писем нет. А еще после ранения, он отчаянно цеплялся за жизнь. И еще он делился с товарищами махоркой. Впрочем… Я даже не знаю, курил ли он.
Но я знаю одно. И мне этого достаточно. Мой дед. Жил. Не зря. Он дал мне мать и погиб за меня. За мою жену, за моего сына и за мою дочь. За всех нас, ныне живущих. За тех, кто вместо него строит дома, сеет рожь, учит детей. И тех, кто в ночных клубах торгует дурью, крышует дорожных проституток, и, надувая губки, не вылезает с тусовок и соцсетей. И за них тоже он отдал свою жизнь. По-христиански, не попросив ничего взамен…
Накануне праздника сыну в садике дали листочек с вопросами для родителей. Рассказываете ли вы ребенку о войне и родственниках-фронтовиках? Рассматриваете ли вместе военные фотографии своих героических предков? Мне нечего ему рассказать…
Я посетил городишко, где в безымянной братской могиле похоронен мой дед. Я не нашел молодого сельского паренька, моего дедушку Николая. Его фамилии нет ни на табличке больницы, где в годы войны размещался госпиталь, ни на городской стеле павшим воинам. А когда у тетки сгорела дача, сгорел и его портрет. От деда не осталось абсолютно ничего. Будто и не жил человек на земле.
И, наверное, это так: кто-то должен был упасть, чтобы не падали другие. Чтобы кто-то дошел до Берлина и расписался на стене Рейхстага. Чтобы было кому рассказать о своем героическом прошлом. Кому-то, но не ему…
Мой дед стал безвестным фантомом. Я не знаю ни номера его части ни где конкретно он воевал, ни как он выглядел в военной форме. Мне не с чем выйти на акцию «Бессмертный полк». Он не оставил после себя ничего: ни ордена, ни медали, ни даже памяти. И нынешнее поколение не вспомнит о том, кому они обязаны своим рождением. Но разве ему нужна память? Просто я знаю одно. Жил он не зря. Он действительно, как написано в той «похоронке», геройски сражался и погиб за нашу великую Родину. Это я и расскажу своему сыну».
