St
«Шахидом быть почетно». Как иностранные добровольцы воюют и гибнут за Рожаву
Волонтеры едут со всего света, чтобы защитить чужую родину на чужой войне. Репортаж Daily Storm из Сирии Коллаж: © Daily Storm

«Шахидом быть почетно». Как иностранные добровольцы воюют и гибнут за Рожаву

Волонтеры едут со всего света, чтобы защитить чужую родину на чужой войне. Репортаж Daily Storm из Сирии

Коллаж: © Daily Storm

***

Сирийский Курдистан — непризнанное государство на границе Сирии и Турции, которое местные жители называют Рожавой. В 2012 году во время гражданской войны курдским вооруженным формированиям удалось выбить сирийский режим и фактически добиться автономии. На отвоеванных территориях курды попытались установить «прямую демократию»: организовали людей в коммуны и советы, стали бороться с патриархатом и феодальными порядками. Фактически в стране произошла революция левого толка.


Либертарными идеями сирийские курды заразились у турецких революционных организаций — вроде Рабочей партии Курдистана (РПК). Ее еще в 1978 году создал Абдулла Оджалан, чей портрет сейчас в каждом доме Рожавы. РПК, провозгласив борьбу с империалистическими потугами Турции, капитализмом и угнетением, начала атаковать военные базы. Этим восхитились европейские мечтатели, у которых революция осталась только в песнях.


Когда стало понятно, что с революцией в Турции не выйдет, РПК вместе с лидером Оджаланом перебралась в Сирию. В нужный момент на волне «арабской весны» организованное РПК население свергло президента Башара Асада и провозгласило самоуправление. Спустя годы Рожава оказалась окружена врагами. С одной стороны — турки, с другой — исламисты, с третьей — правительственные войска Сирии. Воевать приходится сразу со всеми. На помощь курдам устремились идейные соратники со всего мира.


Им не платят по три тысячи баксов каждый месяц. Привычных армейских будней, сухпайков и дембелей тоже нет. Здесь не заставляют драить туалеты. И по передовой тут бегают в шлепках. Хочешь примерять перед марш-броском бронежилет — поезжай во Францию. Кроме того, исключены любые отношения, кроме товарищеских. Забудь о сексе и даже о кокетливых переглядываниях. Даже имя свое забудь и не вспоминай. Возьми новое — курдское. Короче говоря, искателю приключений лучше подобрать другое место для военного туризма. 


Зато тут есть кое-что другое. За этим мы здесь.


Фронт


Мне долго не давали пропуск на фронт. И не потому что опасно, а наоборот. Близкого боя и бомбардировок сейчас там нет. Противник иногда обстреливает, но не прицельно. А еще в прифронтовые деревни уже вернулись жители. Некоторые приезжают, чтобы забрать вещи, кто-то просто соскучился по дому, кому-то не понравилось в лагере беженцев. 


Я — военный корреспондент. Так что по логике командования на фронте мне делать сейчас нечего. Но добиться разрешения все-таки удалось. Не спрашивайте как. 


По дороге на передовую топчутся овцы, мальчик лениво отгоняет их прутиком. Замечает, что я не местная, и показывает «викторию» — фирменный знак местных революционеров.


И вот я на фронте. Отличается он от любого другого места в Рожаве лишь тем, что здесь иногда ходят люди в форме. Ну и постреливают, бывает.


Самое интересное - на нашем канале в Яндекс.Дзен
St

Каждый день здесь копают землю. Сейчас для обороны, а в прошлом году для трупов


Сижу у входа в землянку. Сегодня турки не дают работать. После завтрака перед дежурством надо рыть бункеры, а над головой кружат дроны. Иногда прилетают «чемоданы» тяжелой артиллерии, но это, как говорят тут, «для атмосферы». Однако расслабляться все равно нельзя: если заметят с воздуха, могут дать и прицельный залп. Приходится прятаться под деревьями или кустами. Еще можно забежать в какой-нибудь дом — но он может быть заминирован. Курды сами устанавливают там взрывчатку: на случай, если деревню захватит враг. Главное, в случае чего, на ломаном арабском объяснить вернувшимся хозяевам, дескать, «бум!» и нет ни тебя, мужик, ни вещей, за которыми ты вернулся.


В общем, работа встала. Мы этому только рады, сидим и курим рожавские сигареты «Арден», от которых в глотку как будто заливают мазут после каждой затяжки. 


Фото: © Лиза Шишко
Фото: © Лиза Шишко

Мой товарищ Джуди кривится. Он любит родные французские «Галуаз», но их вот уже две недели как не завозят на передовую. Ему 24, но он говорит, что 22:


«Если назвать число поменьше, то никто не подумает, что лысею от возраста. Пусть лучше думают, что от стресса». На войне Джуди уже четыре года. Листает на телефоне свои фотки с убитыми игиловцами* и своим беленьким котенком. 


— Хевал, — говорю, — ты уже показывал. 


Всех мы здесь называем «хевал», что по-курдски значит «друг» или «товарищ».


Каждый день здесь копают землю. Сейчас для обороны, а в прошлом году для трупов. Говорят, в Сарекание, на которую Турция напала 9 октября прошлого года, выкапывали неглубокие канавы, туда грузили трупы и поджигали. Потому что не было сил и времени, чтобы хоронить по всем правилам. Всем этим занимались два доктора-интернационалиста, которые были почти единственными медиками на весь город Сарекание в те самые 10 дней противостояния турецкому военному катку и их отбитым джихадистам.


Фронт в Сарекании в прошлом году в середине октября.
Фронт в Сарекании в прошлом году в середине октября. Фото: © Лиза Шишко

Сейчас, я знаю, эти два доктора на время «ушли из профессии» и переквалифицировались в бойцов. Это сложно. Особенно если ты медик, «хэшнеби» (чужак. — Примеч. Daily Storm) и женщина. Но в целом можно надавить на командиров, бравируя революционными лозунгами о равенстве и справедливости, и тогда тебя пустят в самое пекло. Так было с белокурой британкой Анной Кэмпбелл. Она пригрозила своему командиру, что уедет из Рожавы, если ее не пустят в Африн во время его оккупации Турцией два года назад. В конце концов ей разрешили. Сейчас ее тело где-то под завалами на оккупированной турками территории.


«В Африне было здорово», — вспоминает хевал Махир. Он командовал знаменитым Интернациональным батальоном свободы во времена самых яростных боев за Ракку — официальную столицу ИГИЛ*. «Хорошие люди, хорошая война... Я могу рассказать тебе тысячу историй про Африн. Знаешь, у нас был один ирландец, он отрастил себе усы больше, чем у меня, представляешь?»


Представить сложно, но я постаралась. Только что при мне хевал Махир приподнял усы левой рукой, чтобы хлебнуть чай. 


«Все иностранцы здесь пытаются отращивать себе усы, чтобы стать похожими на революционеров. Усы — это главный символ партизан, — заключил хевал Махир и вновь провалился в пучину воспоминаний про Африн. — Мы вернулись из Африна за день до того, как YPG вывели все войска. У меня под командованием был Текошер (известный итальянский анархист, погибший годом позже в Бахузе. — Примеч. Daily Storm) и еще два интернационалиста. Всего нас было шесть человек. Мы смотрим, а все уезжают. Машины бодаются. Люди бегут в одну сторону, а нам-то, по-хорошему, надо в другую. Приходим в пункт по координации. Это такое место, где решают, куда нас отправят: на оборону какой деревни или, может, в атаку... В общем, приходим — а там уже никого. Так и получилось, что мы с интернациональными бойцами покинули Африн последними».


Амазонка из-за рубежа


«Даже в Бахозе в меня чаще стреляли», — говорит Берфин. Берфин из Восточной Европы. У нее голубые глаза и светлые волосы. Идеальная цель для любой винтовки. Именно так: специально не хочу писать «снайпера» — чтобы полностью исключить все человеческое по ту сторону дула. 


Одной рукой Берфин лениво ковыряет лопатой землю, другой курит: «Пару месяцев назад мы были вон в той деревне, — она ткнула сигаретой в воздух. — А теперь там ДАИШ* (так называют ИГИЛ*, когда хотят позлить самих игиловцев*. — Примеч. Daily Storm). Знаешь, сколько там было трупов за один день? Восемь. Один из них, ассириец, накануне стал отцом. Так и не выбрал имя своей дочке. От него осталась только половина тела». 


Берфин не выглядит уставшей, но в глазах у нее как будто что-то умерло. Она бегло говорит по-курдски и не теряет надежды быть понятой по-арабски. Рядом с ней портативный и короткий автомат Калашникова. «Игрушечный автомат, — улыбается девушка. — Мне как-то раз сказали, что он легкий, мол, как раз «специально для женщин». Ну я и зарядила его сразу же — проверить, испугаются они игрушечного автомата или нет».


Если ты женщина, тебе как будто надо воевать на два фронта: со своими товарищами-мужчинами и врагом



Берфин здесь уже два года. Сначала она снимала фильм о войне. Потом война забрала ее к себе. При разговоре с командиром она кривляется и даже показывает кулак. Я спрашиваю ее, в чем дело. 


«Говорит, что не пустит меня в атаку. Шутит, конечно, но достали меня такие шутки. Если ты женщина, тебе как будто надо воевать на два фронта: со своими товарищами-мужчинами и врагом», — сетует Берфин. 


Ближневосточные экзотические традиции усложняют будни женщин. Например, стыдно спрашивать, где туалет, если у человека другие гениталии. На фронте с этим полегче. Но все равно есть некоторая неловкость. Как-то раз я была на курсах оказания первой медицинской помощи бойцам, так вот женщины там накладывали жгут только на руки мужчин. Нога — это уже перебор: женщине-бойцу лучше не трогать мужскую ногу. Даже для остановки кровотечения. Будет ранен в ногу — пусть выходит из положения сам. 


Сейчас Берфин — единственная женщина в своей группе. Таких ситуаций командование старается избегать. Но если уж подобное случается, то для бойцов это почти ничего не меняет. За годы войны плечом к плечу с женщинами почти все мужчины оставили свои предрассудки. Как правило, гендерные, национальные и другие различия стираются после первой бомбардировки. После остается лишь ужас, нервный тик и товарищество. 


Берфин вспоминает Бахоз — небольшую деревушку на Евфрате. Год назад там вели последний бой последние силы «Исламского государства»* — так, во всяком случае, мы думали тогда. Силы коалиции прижали террористов к берегу реки, оставив им лишь небольшую полоску суши. Больше месяца террористы держали оборону, используя детей как живой щит.


Фронт в Бахозе
Фронт в Бахозе Фото: © Лиза Шишко

В последние месяцы на этом участке фронта почти не было женщин: воевали там силы Демократической Сирии, а у них нет специальных женских батальонов. Вместо них были группы YPJ — курдские женские отряды по типу YPG. На фронте они появлялись в основном для того, чтобы дать интервью, а не пойти в атаку. Большую часть времени YPJ «работали с мирными». Звучит скучно, но на деле — гарантированная путевка в психдиспансер. 


По мере продвижения войск СДС из «зачищенных» от ДАИШ* деревень выходили старики, женщины и дети. Они шли караванами, таща на себе все пожитки и раненых. Все они выглядели одинаково — смахивали на Бэтмена. YPJ на импровизированных пропускных пунктах просили стеснительных женщин «запрещенных» (так называют игиловцев*) открыть личико, а слишком подозрительных ощупывали. Вот как раз во время таких процедур и было больше всего погибших и раненых. Какая-нибудь из «запрещенных» в стайке детей выдергивала чеку от пояса со взрывчаткой. В итоге все вокруг, включая детей нерадивой матери, взлетало на воздух. 


Неудивительно, что после такого Берфин скучает на нынешнем фронте. Там — в Бахозе — в нее стреляли чаще. 


Современный партизан


Я не хочу ударяться в глубокую философию и задавать интернационалистам банальные вопросы, которые больше годятся для посмертного интервью. «Зачем ты здесь? Что тебя побудило приехать сюда, в такую даль?» Ответить на это я смогу и сама. Наверное, это то чувство, которое заставляет заступаться за слабого и не бояться получить сдачи. 


Есть три категории интернационалистов: революционеры, туристы и фашисты



В моем романтическом порыве меня остановил хевал Махир: «Есть три категории интернационалистов: революционеры, туристы и фашисты». Я потребовала объяснений. 


«А что ты думаешь? Приезжают люди, которым просто хочется убивать. Например, приезжали те, кто ненавидит мусульман. Их не смущало, что вокруг тоже мусульмане. Есть туристы. Они вне политики. И даже не знают, кто такой Маркс», — с ужасом заметил коммунист хевал Махир. 


Те самые фашисты, убивавшие мусульман, уехали на Украину. Поговаривают, что вступили в батальон «Азов» (запрещен в РФ). Кого они убивают, сейчас одному Аллаху известно. Сюда, в Рожаву, их больше не пускают, а отбор добровольцев стал гораздо строже.


Сейчас интернационализм в Рожаве выходит на новый уровень. Создаются целые структуры для иностранных волонтеров. Есть коммуна интернационалистов, которая по задумке руководства Рожавы должна объединить и контролировать деятельность всех интернационалистов. В ней иностранцы проходят обязательное обучение: 40 дней идеологии, истории и поездок по стране для изучения прогресса революции. На время обучения отбирают телефоны. Связи с внешнем миром никакой. К такому готовы не все. И те, у кого погружение в идеологию апочизма не вызывает энтузиазма, заранее ищут другие пути.

 

Не надо думать, что здесь эдакая казачья вольница на современный лад. На самом деле интернациональные бойцы за свободу Рожавы ограничены в перемещениях между различными организациями, подразделениями и батальонами. Попади ты в YPG International, присоединиться у тебя к Интернациональному батальону свободы так запросто не выйдет. Потому что этот самый Интернациональный батальон свободы — детище многочисленных революционных левых организаций из Турции. А они идеологию Оджалана не разделяют, предпочитая мечтать то о Ленине, то о Сталине, то о Мао, то обо всех сразу. Воюют они, конечно, из солидарности, ведь душа болит за Рожаву. 


А еще Рожава — тренировочная база для всех революционеров. Военная подготовка даже на самом базовом уровне — главное и неизбежное событие для всех прибывших. Те, кто приезжает для работы на гражданке, обучаются стрельбе из автомата Калашникова. Кому-то разрешают подержать в руках пистолет, кто-то даже видел гранаты. 


Будущих бойцов же обрабатывают основательно. После первых дней улыбок и распития чая начинаются будни, полные непроходящей боли в мыщцах и вечного недосыпа. Тут уже учат и ползать, объедаясь землей, и ходить гусиным шагом, даже когда командир отворачивается. Есть и специализированные тренировки — «курсы повышения квалификации». Можно научиться снайперскому делу. Но вот сапером стать не разрешат: «А то приедешь в свою страну, начнешь всех подрывать, и потом они скажут, что это мы тут тренируем бомбы собирать». Но в целом тактике ведения боя в Рожаве интересующихся учат. 


Как-то раз группа интернационалистов обучала новичков, как правильно «зачищать» дома, не наступая при этом на мины.


«Остановите все! Стоп! Я сказал стоп! Мы едем на фронт! — радостно объявил Текошер. — Через пять минут или полчаса! Кто едет со мной? Срочно! Пять минут!»


Юные солдаты призадумались. Кто-то даже обиделся, что тренировку по зачистке домов от несуществующих мин прервали. В итоге энтузиазм сохранился только у Текошера. Но как обычно тут происходит, пять минут может растянуться на месяцы ожиданий и гаданий на кофейной гуще.


В тот день Текошер сидел «на чемоданах». Два раза собирался почистить автомат. Один раз даже принес дизельное топливо, которое здесь используют и для чистки оружия, и для обогрева домов, и, кажется, даже в качестве одеколона. Что, разумеется, разбивает сердца экологических активистов.


Фото: © Лиза Шишко
Фото: © Лиза Шишко

Приехал командир, сказал: что-то как всегда изменилось, и на фронт Текошер обязательно поедет завтра. Ни днем позже.


«Еще, видимо, остались какие-то траншеи... Если все будет хорошо, завтра уезжаю?» — написал Текошер в Facebook в последний раз.


Мы уезжали на фронт вместе: я, Текошер и еще один зарубежный анархист. Бойцы наспех перематывали гранаты изолентой, чтобы случайно не взорваться в неподходящий момент. Командир Махир срывался на вопль:


— Нет, ты не пойдешь в атаку, Текошер! Я сказал – НЕТ!

— Ma dai… Porco Dio… Но нам нужен M-16, где мы еще его возьмем, если не у ДАИШ*, — Текошер по-итальянски махал руками, занятыми пулями. 

— Ты погибнешь зря, за что ты погибнешь? За США?

— Кажется, я забыла турникет, — перебила я.

— Не волнуйся, ты не пойдешь в атаку, — успокоил Махир и задумался. — А скинь мне фотографию на случай, если что. И телефон мамы.

— А у меня две фотографии, — похвастался Текошер.


Позднее оказалось, что фотографий у него куда больше, чем мы могли себе представить. Он неплохо подготовился к тому, чтобы после смерти стать собирательным образом интернационалиста в Рожаве.


У меня на телефоне есть три эсэмэски, которые я никогда не удаляю. Во всех трех кладезь мудрости, которая мне пока недоступна. Все эти эсэмэски от Текошера. Или, как его называют в родной Италии, — Орсо. Для разочарованных родителей — Лоренцо. 


«Война — это скучно. Просто будь всегда готова. Когда скажут идти — иди. А пока просто проводи время с друзьями», — написал Текошер.


Шахидом быть почетно. Твоим именем будет разрываться громкоговоритель, а кто-то даже назовет ребенка в твою честь


Через три дня, 18 марта, был последний день в истории «Исламского государства»*. (Как позже мы узнаем, это оказалось не так.) Последним он был и для Текошера. Больше с его номера эсэмэски мне не приходили. 


В тот день утром Текошер занял позицию. А вместе с ним еще человек шесть бойцов сил Демократической Сирии. ДАИШ* начали контратаку, безнадежную и потому отчаянную. 


Какое-то время по рации называли имя Текошера. Надеялись, что он просто где-то спрятался и выжидает. Но об этих догадках я узнала уже потом. А пока из всех сообщений по рации на арабском языке я могла распознать лишь «Текошер». 


Через час мне позвонил хевал Махир:


— Ты больше не поедешь на передовую. Я еду за тобой. Мы больше не можем потерять еще одного иностранца в этой войне.

— Нет, мы так не договаривались, — говорю. У меня всегда были проблемы с соблюдением субординации. 

— Я уже договорился с главнокомандующим. Тебя выведут на 300 метров дальше от линии фронта. И не забудь свой рюкзак, — бывший командир Интернационального батальона свободы почти срывался на рык. 

— Что случилось?

— Текошер... стал шахидом.


Здесь надо сделать ремарку. Павших защитников Рожавы называют не иначе как «шахидами». По-курдски «мученик» — это «шахид». Конечно, тут ассоциации для русскоязычного человека с шахидами, взрывающими метро, неизбежны.


Но шахидом быть почетно. Твоим именем будет разрываться громкоговоритель, а кто-то даже назовет ребенка в твою честь. Твою посмертную фотографию будут целовать и орошать слезами курдские и арабские бабушки. Здесь тебя будут вспоминать, пока не рухнут все диктаторские режимы. Стихи о тебе аккуратно лягут на дребезжание струн саза — курдской почти что балалайки, на которой так любят играть партизаны в горах. Кто-то, может, сделает себе татуировку. И все это тебе обеспечено, будь ты хоть черт знает кем в своей загнившей Швейцарии.


Многие иностранцы выбирают героическую гибель здесь, чем какую бы то ни было жизнь дома. 


«А что я буду делать там? Работать по 12 часов в ресторане? Возвращаться домой и гулять с собакой? Потом спать и снова на работу?» — любил повторять Текошер. На работу Текошер больше никогда не вышел. Фотографию его тела опубликовали в одном из СМИ ИГИЛ* с подписью «убит крестоносец» — неожиданное описание растатуированного знаками анархии Текошера.


Последний раз мы встретились с Текошером в морге города Дерик. Три снайперские пули — видимо, он как всегда стрелял в полный рост, не страшась встречного огня. Голова на месте: в этот раз игиловцы* не отрезали голову «неверному иностранцу».


Сейчас Текошер — пример для «начинающих» интернационалистов. «Я просто обычный парень, который делает то, что считает правильным», — оправдывался итальянец. Все в один голос говорят, что Текошер был очень храбрым. Кто-то даже уверен, что чересчур.


Интернациональные бойцы в большинстве своем оказываются хорошими бойцами. Они рвутся на передовую, смиренно предают свои вегетарианские предпочтения в еде, уплетая все, что есть на фронте. Не уклоняются от шальных пуль. Именно поэтому командиры придумывают разные причины, чтобы не отправлять иностранцев в операции. Ведь мотивация путников из далекой страны оказывается порой гораздо сильнее, чем мотивация среднестатистического арабского бойца, размышляющего о том, а действительно ли ему придется несладко, если его страну оккупирует Турция или, может, пронесет.



Интербригады со знаком минус


Мой товарищ Сархат из самой что ни на есть благополучной страны мира — Щвейцарии. Каждый месяц мы созваниваемся и обещаем друг другу непременно уехать через месяц-два из Рожавы и обязательно отправиться куда-нибудь в горы, лес, к морю. Планируем следующую революцию устраивать где-нибудь в красивом месте, а не в пустыне. 


В Рожаве он стал уважаемым человеком, из архитектора прекратился в доктора: как-то раз вскользь упомянул, что умеет накладывать жгут и даже знает, как остановить артериальное кровотечение. Таких умных слов никто не знал, и Серхату предложили работать в военном госпитале.


За время работы в госпитале он промыл от червей много загнивших ран у детей. Отрезал не одну пару рук и ног. На его глазах последний дух испустило почти пять десятков человек. Месяца три, когда шли последние бои с ИГИЛ*, он вообще не покидал здание госпиталя. Но у него начала ехать крыша: перестал есть, спать и общаться со всеми, кроме пациентов и врачей. После почти года работы там переквалифицировался в солдата. Говорит, рассудок к нему вернулся.

 

Я набрала его номер, чтобы выяснить ситуацию с интернационализмом в Рожаве.


— Привет, ты дома? Можешь говорить?

— Да, на фронте. Конечно, могу.

— Ты думаешь, от иностранных волонтеров здесь есть какой-то толк?

— В плане защиты Рожавы от оккупации? Защиты революции? Не смеши меня. Сравни, сколько «интернационалистов» у ДАИШ* и сколько у нас.


Перед глазами у меня заплясали воспоминания из Бахоза. Француженка из ИГИЛ*, срывающая черную тряпку со своего лица, замечает мою камеру, театрально захлебывается в слезах и молит о пощаде курдянку из YPJ, которая придерживает француженке дверь. Толпа женщин из России, которые без акцента кричат в камеру: «Владимир Владимирович, нам нечего кушать, забери нас домой! Да прости же ты нас. Мы же люди». Итальянские, бельгийские, немецкие паспорта убитых игиловцев*, испещренные пограничными штампами Турции, Ирака и Сирии. Евро вперемешку со свежеотчеканенными монетами «Исламского государства»*. 


— Да, пожалуй, ты прав, — говорю. — Но во время войны в Сарекание и Гре Спи улицы в Европе были переполнены... Каждый день были протесты...

— И что это изменило? Символические действия. У ИГИЛ* были сотни тысяч боевиков-интернационалистов. А у нас? Где-то тысяча за все время?


Сейчас Сархат ждет войны. И ждет уже довольно долго. Турция занята Идлибом, меряется с Россией мощностью армии и дипломатичностью. Над головой у Сархата кружат лишь дроны и птицы, бомбы пока не пролетали. Мой вопрос, когда мы поедем покорять Монблан вместе, Сархат пропускает мимо ушей:


«Слушай, я знаю, что от интернационализма в Рожаве пока нет особенного толку. И я не верю в утопию, но думаю, что лучший мир возможен. И здесь его хотя бы пытаются построить».


Дроны жужжат, как мухи. И уже хочется сходить в туалет, но нельзя. Сархат где-то сидит сейчас так же. Но ему, наверное, повезло с командиром, и его никто не заставляет рыть бункеры по шесть часов на дню. Я смотрю на часы и гадаю, когда кончится война и снова можно будет поиграть в революцию. Но война не заканчивается. Да она и не главное. Революция — это не только война. К тому же, как сказал Текошер, война — это скучно.


Загрузка...
Загрузка...
Загрузка...
Загрузка...