Не про каждого человека могут сказать, что он умер так же красиво, как жил. Но это именно те слова, которыми можно описать уход знаменитого французского режиссера Жан-Люка Годара. «Он мирно скончался в своем доме в окружении близких на берегу Женевского озера», — сообщили друзья семьи. Как складывалась его жизнь? И откуда в его фильмах такой ошеломляюще-эстетский взгляд на обычные вещи? Об этом и о многом другом — в выдержках из его же интервью.
Два десятка лет, чтобы совпасть с собой
«Образования я не получил, я сделал себя сам, создавая фильмы. В школу ходил просто по велению родителей. Потом решил было продолжить, поучился минут 20 в университете, бросил и оказался на нуле, если не считать того, что я уже на 20 лет, так сказать, отстал от самого себя. Потом потратил два десятка лет на то, чтоб хоть немного вновь совпасть с самим собой, — вопреки своей работе и благодаря ей, так как работа этому способствует».
Я не умею снимать просто
«Вместо того чтобы быть французским режиссером сегодня, здесь, в Париже, я предпочел бы быть китайским режиссером на жаловании в Пекине. Единственный фильм, который я действительно хочу снять и не сниму никогда, потому что он невозможен, это фильм о любви, или фильм любви, или фильм с любовью. Говорить рот в рот, касаться груди женщины — представить и увидеть тело мужчины, гладить плечи, — эти вещи так же трудно показать и услышать, как и ужас, и войну, и болезнь. Не понимаю, почему я от этого страдаю. Что же делать, если я не умею делать фильмы простые и логичные, как Роберто Росселлини, смиренные и циничные, как Брессон, суровые и комичные, как Джерри Льюис, проницательные и спокойные, как Хоукс, строгие и нежные, как Франсуа Трюффо, храбрые и американские, как Фуллер, романтические и итальянские, как Бертолуччи, польские и отчаянные, как Сколимовский, коммунистические и чокнутые, как Довженко? Да, что же делать?
