— Ну можно провести параллель, что и сейчас у нас творческая интеллигенция достаточно оппозиционная.
— Что касается террора — это была чисто интеллигентская история. Иван Петрович Павлов, наш великий лауреат Нобелевской премии, великий нейрофизиолог, сам был не чужд революционных настроений, в 1918 году в холодном Петрограде... до этого единственной страной из воюющих стран, да и не только из воюющих, где не было карточек, была Российская империя, в Германии, в Австро-Венгрии миллион человек умерли с голоду, у нас не было никаких продуктовых карточек, кроме сахара, чтоб самогон не варили. Процветающая страна… и вот в голодном Петрограде, где выдавали уже пайки хлеба, помните, у Маяковского: «Не домой, не на суп, а к любимой в гости две морковинки несу за зеленый хвостик», — так вот Павлов выступал там с лекцией о русском уме, очень интересная лекция, он говорил о том, что это массовый психоз, а виновата в нем русская интеллигенция.
От нашей интеллигенции можно ожидать очень многого, но это не значит, что надо хвататься за револьвер при слове «интеллигенция», да избави бог, это говорил изверг такие слова, не буду даже его имени называть, но наш креативный класс абсолютно точно очень опасен сам для себя, и это надо учитывать, без тормозов. Все наши революции были созданы и интеллигенцией, которая, так сказать, была протестная, но и интеллигенцией из всех так сказать элит, в том числе из башен всякого рода и всякого времени, поэтому эти процессы очень интересны, но доводят они порой до страшных вещей.
— Ну самое интересное, что их спонсируют, эту интеллигенцию. У нас власть начинает заигрывать с такими людьми. Зачем это, почему заигрывают?
— Мягкотелость и глупость порой зашкаливают… должна, убежден как гражданин, я никого не учу, избави бог, но должна быть принципиальная позиция. Я думаю, что она вырабатывается к концу, потому что все понимают, что мы можем зайти очень далеко — и потом как Февральская революция. Ее встречали с восторгами, «мы никогда не переживали такого прекрасного времени, это самые лучшие дни России», в стихах излагали. В том числе и церковь поддержала Февраль, вот в чем весь ужас, это позорнейшая страница истории нашей официальной церкви. Когда первенствующий член синода выносил торжественно кресло императора из синода, когда поддержали это самое Временное правительство. Когда отказались члены синода выступить с обращением к восставшим солдатам петроградского полка. Все слои общества, начиная от семейства царского и заканчивая духовенством, начиная от профессуры и студенчества и заканчивая ремесленниками и интеллигенцией, и так далее, и так далее… все обезумели. Многие психиатры того времени писали — массовый психоз. Вот дойти до этого массового психоза и раскрутить его — вот что самое страшное.
Один из поэтов писал: «Тогда у блаженного входа, В предсмертном и радостном сне, Я вспомню — Россия. Свобода. Керенский на белом коне». А через четыре месяца они обрушили государство и фронт, который побеждал, и мы должны были уже осенью победить в Первой мировой войне и в три столицы должны были войти русские войска. Здесь поучаствовали, конечно, наши закадычные друзья — и англичане, и французы отчасти, и американцы. Мы сами себя разрушаем, ничто не может разрушить Россию, кроме самих себя, нет у нас таких врагов, кроме нас самих, внутреннего врага, об этом сказал, кстати, гений военной стратегии мирового масштаба фон Клаузевиц. Он сказал, что «Россию не может разрушить ничего, кроме нее самой».
Поэтому нас разрушают изнутри, просто надо это понимать, и надо понимать, на чьей ты стороне: или ты на стороне этих разрушителей и участвуешь в этом разрушении, или, как Пушкин говорил, мне многое претит в России и со многим я не согласен, и многое мне кажется абсолютно невозможным и отвратительным, но во-первых, я никогда не захочу другой истории, кроме той, которая оставлена нашими предками, ну и второе, конечно, — русский человек не может быть негосударственником, это невозможно, тогда он становится разрушителем. Даже в советское время, вот заметьте, церковь при всем неприятии их коммунистической идеологии и страшных вещей по разрушению все равно со страной шла вместе до почти края обрыва, чтобы спасти хотя бы немногих. Не разрушала государство, а пыталась его исправить, потому что понимала, что государство — это не сакральная история, нет, не надо говорить, что мы призываем к сакрализации государства, нет, но при всех ошибках нельзя становиться разрушителями… можно становиться оппонентами, можно что-то не принимать, критиковать, но это должно быть созидательным, а не разрушительным.
