— Была ли у белорусов тогда тяга вернуться в СССР?
— Было много объединений, которые хотели установить старые порядки. Номенклатуре было тогда очень удобно: не надо иметь колоссальных знаний, управляя всем в режиме ручного управления. Можно было немножко улучшить ситуацию.
Ручное управление государством по элементарным политологическим соображениям невозможно. Сейчас у нас существует такой режим. Жить лучше, чем в 90-е годы, но власть борется за то, чтобы сохранить власть, а не за то, чтобы развивалось государство. Все наши сложности из-за этого.
— Как стал популярным политиком Александр Лукашенко? Кем был на тот момент премьер Вячеслав Кебич?
— Это умный человек, опытный руководитель, сильный в производстве. Но он видел себя наверху. Я ему верил достаточно долго. Именно он вытащил Лукашенко, дал слить ему компромат, что я коррупционер (среди обвинений в адрес Шушкевича со стороны антикоррупционной комиссии во главе с Лукашенко фигурировал ящик гвоздей, Шушкевич якобы присвоил их и использовал, ремонтируя свою дачу. — Примеч. Daily Storm.). Сам Кебич не мог с ним выступить — это была глупость, но Лукашенко мог. У него рука не дрогнет. И разума, чтобы править должным образом, тоже нет.
— Лукашенко образца 1994 года — борющегося с коррупцией — можно сравнить с кем-то из современных политиков?
— Нет. Я не располагаю никакими фактами, чтобы это подтвердить, но сам он — коррупционер. У нас есть большая разница между чиновниками и остальными. Класс чиновников цветет, а дальше у нас в основном бедолаги. Может, только айтишники, без которых не может обойтись современное государство, они еще в более-менее нормальном положении.
— Вы говорили неоднократно, что выборы 1994 года были честными. Могли ли обычные избиратели представить, что новый президент так долго будет находиться у власти?
— Нет. Все думали, что начнется здоровый капитализм. А у нас он был дикий, и это, может быть, хуже казарменного социализма, что был в СССР. Там такой мелкий хам и троечник не смог бы пробиться во власть. Нужно было соответствовать каким-то критериям. Вот и сейчас он не понимает, что такое коронавирус и что умирают люди.
— Почему проект национального белорусского государства, если можно так говорить, не состоялся за все время после распада Советского Союза? В других странах подобные процессы более очевидны.
— Не буду хвастать, но к этому [созданию такого государства] руку приложил. Но я был один. Просто понимал, что делает Белорусский народный фронт, и стремился их поддерживать. Но по некоторым направлениям это было невозможно. Никто из них никогда не руководил людьми, хотя они прекрасные историки. Они понимали, что Россией проводилась колониальная политика по отношению к Белоруссии. Были люди, которые видели все процессы по-другому, но они их и по сей день не уважают. Послушайте их лидера Позняка: у него все — сотрудники КГБ или предатели. Рядом была Литва, но смотреть туда они считали унизительным.
— Извините, но я вернусь к вашим словам о колониальной зависимости. Обычно считается, что подобные отношения существовали между удаленными друг от друга территориями, которые значительно отличались культурно и по уровню технологического развития, одни эксплуатировали других. Разве в этом случае можно говорить о подобном?
— Вы извините, но это только на первый взгляд. Это было ранее нарисовано и внедрено, в том числе в вас. Например, моя мать преподавала русский, белорусский и польский. Раньше было четыре государственных языка (в БССР до 1936 года официальными языками были упомянутые и идиш. — Примеч. Daily Storm.). И только за русский язык ей платили дополнительные 12%.
Колонии были не у всех удаленными. У Франции был Алжир: через Средиземное море переплыл — и будь здоров. Россия посылала своих Ермаков и других завоевателей. Условные португальцы так не могли. Но у них были точно такие же структуры. Такой была и Беларусь.
В советское время был сложный механизм, и право наций на самоопределение никогда не могло быть реализовано. И главный упрек Горбачева был нам по Беловежской пуще, что три человека [Ельцин, Кравчук и Шушкевич] решили вопрос [раздела] государства. Если не сдвинуть процесс с мертвой точки, конституционно, кстати сказать, то все это никогда бы не кончалось.
До этого была Российская империя, в которую были включены территории, часто очень трудно управляемые, замечу. Россия продолжает эту политику — я думаю, что это достаточно логично, иначе вряд ли можно существовать. Если уважать все национальности. А если это делать, как предлагает Жириновский, агрессивно, то все будет очень плохо.
— На референдуме 1995 года, который провел Лукашенко, за то, чтобы сделать русский язык государственным, проголосовало 83,3% граждан страны. Выходит, он стал основным мотором сохранения интеграции русскоговорящих на постсоветском пространстве?
— Это был довольно ловкий ход, когда он всех здесь выставил врагами России. Всех назвал русофобами, хотя он этого слова не знает. На самом деле, если речь идет о России, о русских, то я русофил, но если речь идет о Кремле, то я русофоб. При Ельцине я был кремлефил, а сейчас я кремлефоб. Концепция, что все земли, которые были российскими, должны вернуться, — нелепица.
— В одном из своих интервью вы говорили, что Лукашенко никогда до конца не пойдет против России. Не поменяли ли точку зрения?
— Нет. Без России, понимаете, если здесь будут господствовать европейские принципы, он потеряет власть мгновенно. А с Путиным можно балаболить, у них очень много общего. Но Путин серьезно образованный человек, пусть и не в области, нужной руководителю государства. Лукашенко же был троечником всю жизнь.
